КАК НАРРАТИВНЫЙ ПОДХОД К СЦЕНАРИЮ ЖИЗНИ ПОМОГАЕТ «МОЦАРТУ И САЛЬЕРИ УЖИТЬСЯ ВНУТРИ»

КАК НАРРАТИВНЫЙ ПОДХОД К СЦЕНАРИЮ ЖИЗНИ ПОМОГАЕТ «МОЦАРТУ И САЛЬЕРИ УЖИТЬСЯ ВНУТРИ»

06.07.2020
Габриэль 40-летний мужчина, очень депрессивный, с чертами избегающего/зависимого расстройства личности.

Он также склонен к самоубийству. Женат два года и имеет одного ребенка. Работает как профессионал в экономике. Впал в депрессию после смерти своей матери, за несколько лет до нашей встречи. Много лет принимал лекарства, и три года находился в психоанализе.

Габриэль завершил психоанализ, потому что чувствовал недостаток эмпатии со стороны своего психоаналитика женщины. Во время прохождения психоанализа он решил женить, и это, по его словам, означало «выбрать жизнь вместо смерти". Считал себя хорошим отцом, но не хорошим мужем.

Он начал психотерапию, потому что он чувствовал себя все хуже и хуже, небезопасно, ему было не до жизни и своей профессии. Чувствовал себя виноватым и был самокритичным по отношению к себе. Когда я встретила его, особенно меня поразило как он двигается, как будто в доспехах.

Его мать страдала тяжелой депрессией в течение многих лет. В детстве он был сильно привязан к ней, честной и чувствительной женщине, которая любила его, но не была физически теплой к нему. Их отношения были частично основаны на разрушительной ролевой инверсии: чтобы чувствовать любимым ею, и чтобы гарантировать ее присутствие, он стал ее "хорошим" сыном, он не хотел создавать никаких проблем с ней и стал ее «защитником» от агрессивного поведения отца.

Он описал отца как нестабильного человека, очень общительного с людьми вне семьи и очень критичным, а иногда очень агрессивно настроенным по отношению к членам его семьи. Когда Габриэль был ребенком, отец мог быть иррационально жестоким и избивать его непредсказуемым образом, если, например, он был неуклюжим в чем-то. Его отец также был очень требовательным к нему, даже в социальном контексте. Он ожидал, что Габриэле сможет водить машину, когда ему было 10 лет.

Когда Габриэль стал подростком, его отец стал более навязчивым и контролирующим. Габриэль не мог выйти вечером с друзьями, когда ему было восемнадцать. Отношения между его отцом и матерью были в режиме Преследователь-Жертва. Его отец был очень критичен по отношению к своей жене, которая приноравливалась к нему, чтобы «сохранить единство в семье».

Младший брат Габриэля был «самым слабым» ребенком, нуждающимся в защите.

Габриэль научился быть «идеальным», ответственным и иметь очень высокие стандарты. Взрослея, он чувствовал ответственность перед своей матерью и отцом. Он чувствовал себя виноватым, потому что все, что он делал, было всегда не достаточно (его мать умерла, прежде чем он смог «сделать» ее счастливой) и злился, потому что он никогда не чувствовал себя любимым (его отец никогда не признавал его качества). Когда он женился, он перенес это на отношение к своей семье, в том, что он работал над тем, чтобы «они» были счастливы. Но Габриэль никогда не чувствовал себя любимым.

Его запрос в начале психотерапии состоял в том, чтобы почувствовать себя подлинным, делая свой выбор и научиться радоваться маленьким вещам в жизни.

Я особенно уделяю внимание тому, как в начале психотерапии Габриэля нарративное видение терапии направляло меня в моих наблюдениях и терапевтическом выборе.

Анализ его нарративов с помощью метода Основной конфликтной темы в отношениях (Core Conflictual Relational Theme, ССRT) выявил две типичные закономерности: в отношениях Габриэля с мужчинами, обычно на работе, у него было скрытое ожидание признания и уважения ими, но их ответы были восприняты им как будто сценарий внезапно изменился, и люди стали агрессивно конкурировать с ним, поэтому он чувствовал преследуемым и слабым.

Когда он был с эмоционально значимыми женщинами, он имплицитно хотел, чтобы его любили и заботились о нем, но он воспринимал женщин как держащих его на дистанции и не интересующимся им, поэтому он чувствовал себя виноватым и/или неадекватным.

Таким образом, его CCRT можно резюмировать следующим предложением: «Хочу понять кто я и почувствовать себя любимым с нежностью, таким как я есть, но другие конкурируют со мной и держат на дистанции, поэтому я чувствую себя одиноким и виноватым». Его нарративы показали также, насколько имплицитными (неявными) были его желания.

Я могла делать выводы о его пожеланиях или намерениях, но он никогда не выражал их ясно. Случаи в отношениях показали, что он не знал также о том, что он мог вызывать отклики у других. Например, когда он не был открытым, спрашивая, чего он ожидает от других, или предлагая себя в отношениях, он мог казаться далеким, серьезным и пассивным и, как следствие, люди отдаляются от него.

Я предположила, что существует связь между отсутствием эксплицитных (явно транслируемых) желаний и намерений в случае отношений, о которых он рассказал, и невозможность иметь наполненную смыслом перспективу в его жизни. Видимо, он был как «герой» без миссии, чтобы понять.

Слушая его рассказы, понимала, его действия не приносили никакого удовлетворения. В конце концов он был «актером», который не был создан или не подходил для сцены. Элемент без имени был его желанием / целью как материнской теплой любви, так и отцовского признания и уважения.

Учитывая это наблюдение, в качестве предварительного психотерапевтического шага я хотела сосредоточиться на выстраивании терапевтического альянса, чтобы он осмелился войти в контакт с его отрицанием желаний. В терапевтических отношениях я выбрала связывать каждое «падение» в его юморе с возможным «разрывом» в наших отношениях.

Так что мое предложение ему, чтобы изучить отношенческий перенос-контрперенос, звучало: «Давайте посмотрим, происходит ли что-то в наших отношениях, связанных с тем, как вы чувствуете …". Это постепенно открыло пространство в наших отношениях для создания новых моделей отношений, в которых можно было разделить обязанности и обсудить негативные чувства.

Итак, в сценарии терапевтических отношений, если он не мог получить «удовлетворения», я «сидела» рядом с ним, чтобы понять, какие ожидания он мог иметь, как он их рассматривал, и как мы оба в разных ролях могли бы конструировать действия для их реализации. Это было начало новой истории, в которой было место для сотрудничества и подлинных пожеланий, и он начал развивать глубокое доверие к возможности быть признанным.

Его стиль повествования был довольно подробным, если случаи в отношениях происходили в настоящем. Напротив, если бы я хотел получить конкретную информацию о детских событиях, его ответы были более общими, что было типичным признаком тревожно-избегающей привязанности (Siegel, 1999).

Иногда я чувствовала себя контролируемым его манерой разговора, который был очень медленным и чрезмерно подробным, не показывая эмоции. Я чувствовала себя пойманной в паутину, которая указала мне на возможный путь, которым он выражал себя и мешал сам себе выразить какую-то скрытую идентичность, которая не имела история. Его стиль повествования был почти всегда само рефлексивен, и в начале терапии он никогда не переключался на более «драматический» или вовлекающий способ повествования.

Итак, с одной стороны он был открытым, чтобы интерпретировать себя и передавать смыслы, с другой стороны, он не привлекал меня в со-конструирование новой истории. Риск состоял в том, что я могла стать другим «призраком» в его жизни. Сценарии, которые он описал, часто были катастрофическими, например: «Если я не заработаю эту сумму денег в этом году, я обанкрочусь».

Он никогда не испытывал радости. Ответственность была большой нагрузкой его жизни. Итак, в плохие моменты («экстренные сессии», как он начал их называть), он представил «дьявольский» сценарий, где для него не было спасения.

Как я могла помочь ему создать новый «трагический» нарратив, в котором плохие и хорошие переживания могут сосуществовать и, следовательно, открываться пространство для надежды? С классической бернской точки зрения он решил: «Я буду хорошим мальчиком, и я буду работать, пока я не умру, и, возможно, вы будете любить меня в этот момент" на основе таких убеждений, как «я не достоен и не любим, я буду одинок всю жизнь».

Тем не менее, чем больше он думал и чувствовал влияние своего прошлого опыта на свою настоящую жизнь, тем больше проблем всплывало. Благодаря тщательному феноменологическому исследованию и пониманию его скрытых желаний я начала понимать, что все его проблемы были связаны с остановкой разрушительной силы, с которой он столкнулся в своей жизни.

Он хотел выстроить свою индивидуальность и выразить то, что он чувствовал. Например, он сталкивался с такими трудностями как: как быть успешным человеком, не становясь «волком в мире волков», как и мой отец, как иметь страстную любовь и чувствовать себя принимаемым таким, какой я есть, отделяя себя от образа моей матери, как сохранить связь с моим настоящим отцом и уважать себя, чтобы остановить «сценарий» сыновей, которые бросают родителей (как его отец).

Я начала отражать его пожелания и выделила новые возникшие направления (теперь у героя была своя миссия). Я начала интерпретировать «направление» его усилий и борьбы, личную эстетику, которую он хотел следовать. Пока появлялось новое направление, заложенные в нем ценности также становились ясными и выражались эксплицитно (явно).

В течение всего курса терапии я обращала внимание на второстепенные темы в его рассказах, которые показывали новые аспекты его личности. Он мог говорить о фильме или книге, которые его поразили, и, исследуя значение своего любопытства или эмоций, он начал обогащать свою жизнь новыми увлечениями или интересами. «Ответственный» Габриэль смог жить рядом с «творческим» Габриэлем и, по его словам, «Сальери и Моцарт могли вести диалог и сосуществовать».
Принять участие 6 июня
Товар добавлен в корзину
Оформить заказ

Смотрите также
от {{product.formated_min_price}}